>

… Солнечные лучи раз скользнули по верхних окнах высоких болванов — «билдингив», что, как огромные монстры, облепили с обеих сторон неширокую улицу, одну из многочисленных «стрит» сего небогатого Бруклинского района. И спрятались где, оставив это нагромождение камней, бетона, и этих, кажется, извечно равнодушных друг к другу, да и, наверное, к самому солнцу, людей, этой Зибрановка со всего мира, которую разные судьбы, но, наверное, одна причина привела сюда, на атлантическое побережье Северной Америки. Улица, которая и в дневное время немноголюдная, сразу с наступлением вечерних сумерек опустела. Замелькали сотни объявлений, заливая все пространство каким холодно-синим светом, от которого становилось холодно не только вокруг, но даже внутри человеческого тела.

Орест устало плелся с работы домой. Веки слипались, то ли от усталости, то ли было этого чужого, холодно-синюшного окружающей среды. Хотелось как можно быстрее доползти домой, упасть в теплую постель, заснуть и спать, спать, отключившись от земных реалий …

Вот уже и шестой год завершается, как он оказался здесь, на этой «благоденствующий», вожделенной за долгие годы «советского благосостояния», земли. К тому времени одна только мысль была — случилась бы возможность добраться туда, в Америку, сразу же уехал бы, полетел, чтобы зарабатывать достойно, жить в достатке, по-человечески, хотя бы даже пришлось заметать улицы. Этот вердикт судьба неожиданно предоставила ему, заметил как стал эмигрантом в той вожделенной Америке. И хотя улицы не заметает, и достаток есть, однако оте — «жить по-человечески», оказалось не по сравнению с содержанием и сутью эмигрантского статуса каждого, кто покинул родную землю, родной край, наконец, семью. Эта, якобы чисто географическая категория понятий, остро и быстро переходит в категорию философской сущности, только человек ступает на чужую землю. Где не только эта иллюминация, что заливает холодным светом улицы, но и кажется даже солнечный луч не такой щедрый на тепло, как дома. И эта птичья своим пением ежесекундно напевает: «Чужой-чужбина, чужой-чужбина» …

… С невеселых воспоминаний о пережитых года Ореста вывела темпераментная мексиканская мелодия, густым мажором банджо вынырнула из открытых окон кафе-бара на первом этаже небольшого нарядной трехэтажки с несколько несвойственным для американского стиля фасадом. Орест встрепенулся, оглянулся — понял, что упустил свой переулок, а присмотрелся и обомлел — за время раздумий он приблудив к тому знакомого из старых фотографий прадидового дома. Горькое смущение охватило душу. Это ж надо так сыграть человеческими судьбами. Через три поколения, через целый континент, почерез Атлантический океан привести сюда четвертое поколение — правнука, и изредка побудить его ходить под стены дома родныеого прадеда, мозолями и рабским трудом заработанного на чужбине и перед смертью завещанного своему сыну, но который так и не стал унаследованным и родным ни для сына — Орестов дедушки, ни для внуков, ни для правнуков. Еще в далеком 1920-м году на эту же Бруклинский, штата Нью-Йорк, землю, эмигрантская судьба привела выходца из покутского края — Орестов прадеда Петра. В поисках заработка и жизни по-человечески. По долголетние эмигрантские скитания и черную работу, без знания языка — на шее носили табличку с надписью фамилии и имени, да еще примечание «Языка не знает» — наскреб на выкуп сего дома. А во время поездки-посещений родного края, «на урльоп», привез он своего годового сыночка Василия на родную Коломыйщины и оставил на попечение своих еще родителей. А сам вернулся в Америку, чтобы заработать еще, и с надеждой вернуться из достатками на родную землю, стать хозяином и жить «по-человечески». Оставил, как выяснилось, навсегда. Так и не увидел никогда и не узнал тот сын своих родителей, они там, в Америке, остались навеки, завещав ему в наследство этот дом. Еще в советское время неоднократные их запросы в адрес властей отпустить сына к родителям в Америку получали отказ — из-за железного занавеса, точнее, обведенной колючей проволокой «страны, где так вольно дышала человек», не отпускали никого. Не отпустили и сына Василия, т.е. Орестов дедушки. А эта наследие так и стояла и обрастала муниципальными долгами, пока муниципалитет города Бруклина не продал дом мексиканцам. Продал за каких-то полгода до переезда на эмиграцию сюда правнука Ореста, которому остался в наследство только эмигрантский статус.

… Орест еще раз взглянул на открытые окна кафе-бара, откуда доносилась теперь уже какая минорная затяжная мексиканская мелодия, будто тот исполнитель высказывал свою ностальгическую тоску по отцовской землей, за широкими просторами мексиканских плато. Горько усмехнулся, повернул назад и побрел в направлении боковой стрит, к своему винайманого жилья. Шел и думал — когда, на котором поколении остановит свой черный эмигрантский поединок злой рок, которой так щедро и, кажется, навеки одарил Господь украинский народ. Австрийская монархия, польский заимка, советчина, наконец независимость и самостоятельность, а родная сторона — мачеха и мачеха … Когда же ты станешь мамой, моя родная земля, когда перестанешь раскидывать своих детей по чужим краям и по чужим раях, хоть и богатых, но таких синюшно-холодных? Когда, на котором поколении остановишь свою извечную эмигрантскую песню, мачеха-кукушка?

Богдан Мельничук,

для еженедельника Коломыйские ВЕСТИ

http://pravda.if.ua/news-20012.html